Ури Шахар

Ури Шахар. Мессианский квадрат

"Мессианский квадрат"

(роман)

«Мессианский квадрат» - захватывающая история, в которой читатель встретит все что привык ждать от хорошего романа - яркие и невероятные приключения, любовь, предательство, тайну древней рукописи.

Но кроме того, в текст романа вплетены по-настоящему сенсационные открытия: неожиданная интерпретация евангельских событий; разгадка секрета основателя кумранской общины - Учителя Праведности, а также расчеты «конца света», перекликающиеся с малоизвестным древним пророчеством.

 

Цена - 100 руб.

КУПИТЬ

 

РЕЦЕНЗИЯ

МЕССИЯ В КВАДРАТЕ (http://www.jewish.ru/culture/events/2012/07/news994309678.php)

Вышел в свет роман Ури Шахара «Мессианский квадрат», подкидывающий христианству еще одну — еврейскую — версию евангельских событий.

Соблазнительная мысль — найти старинную рукопись? «Второзаконие» («Дварим»), «Зоар», «Аналитики» Аристотеля были найдены случайно. Не найдись эти книги, европейская философия и теология стали бы развиваться совсем иначе.

Так же случайно были обнаружены кумранские рукописи, пролежавшие в пещере две тысячи лет. А когда бедуины обнаружили их — совершенно некому было их всучить. Никто не хотел покупать: все считали старой рухлядью. Потом наконец нашелся специалист, профессор Иерусалимского университета. Он купил четыре свитка и сразу все понял. А потом еще много лет Ватикан прятал эти рукописи и дрожал над ними, боясь, очевидно, что обнародование свитков переиначит самое христианство...

Как говорит один из персонажей романа «Мессианский квадрат», «судьбу рукописи предопределяют духовные запросы людей. Если рукопись не найдется — ее придумают». 

Ури Шахар взял да и придумал такую рукопись. Рукопись, которая объясняет все нестыковки священных текстов, рукопись, которая соотносит между собой всех Иисусов, живших 2000 лет назад: дает разгадку личности Учителя Праведности из кумранской общины, а также объясняет, кто был Йешу из Нацрата, описанный в Талмуде.

Внутри романа, как в матрешке, содержится еще один роман. Один из героев, смешной русский парень-христианин Андрей Безродин, путешествующий по Израилю, находит уникальную рукопись, которая в состоянии перевернуть наше восприятие христианства. На основе этой рукописи, из которой героям удается прочесть всего одну страницу, герой пишет собственный роман, в котором восстанавливает остальные события. 

Безродин делает предположение, что Иисусов было два. Эта фантазия блистательно устраняет все противоречия Евангелий, которые существуют между синоптиками (Лука, Марк, Матфей) и Евангелием от Иоанна. Если допустить, что речь шла о двух разных личностях (один был казнен на Песах, второй — на Суккот; один считал себя человеком, другой — богом), то все становится на свои места.

Начинается книга с теракта. Теракт, этот изначальный Большой Взрыв, создаст Вселенную романа и свяжет судьбы таких разных людей: араба, который то ли разведчик, то ли шахид, светскую израильскую девушку, которая то ли сефардка-йеменка-хиппуша, то ли русская из Москвы, религиозного поселенца, нового репатрианта из России и, наконец, русского христианина, полуученого, полубомжа, большого чудака и большого умницу, нашедшего уникальную рукопись, которая перевернет судьбы героев с ног на голову. 

Что интересно, герои в романе все положительные, при этом вполне живые... Однако антогонист-злодей есть. Это он, Пинхас, бывший офицер ЦАХАЛа, эрудит, интеллектуал, вдруг напав на след рукописи, совершенно тронулся умом и стал причиной всех бед. С ним автору сильно повезло. Это он, безумный охотник за рукописью, делает чтение романа таким интересным. Жил-жил человек, был практически безупречен — увидел рукопись — и сошел с ума. Теперь он, как опереточный злодей, готов продать родных жену и дочь за счастье поковыряться в пыльном манускрипте.

Но самое ценное в романе, на мой взгляд, — это споры. Споры между светской девушкой, арабом, христианином и религиозным сионистом — потому что каждый из них отчаянно защищает свою точку зрения. По поводу веры, отношения к иноверцам, территорий, арабо-израильского конфликта, Иисуса из Евангелия и Йешу из Талмуда.

Примечательны диалоги о территориях между правыми и левыми — а вернее, между убежденными и равнодушными:

Ури: - Запрет евреям селиться в Эрец Исраэль равносилен запрету исповедовать иудаизм!

Сарит: - Исповедуйте свой иудаизм в Тель-Авиве!

Ури: - Послушай, Сарит, давай я тебе с самого начала все объясню...

Лично я хоть и придерживаюсь в этом вопросе позиции израильских правых, но только потому, что израильские правые по-человечески гораздо симпатичнее левых. В частностях я разбираюсь не больше самой Сарит, двоечницы и хулиганки, для которой все едино, лишь бы не особенно париться. Поэтому «разговор с самого начала» с внятным объяснением: «я готов признать их права, но дело в том, что они не согласны признать моих» — лично для меня крайне полезен. Если быть точной, Сарит предстает такой безбашенной простушкой только в самом начале романа, пока ее еще не опустошил брак с Пинхасом, не воскресила любовь к Ури, не привела в отчаяние потеря дочери, не воспитала утрата, обретение и снова утрата рукописи.

Итак, самое любопытное в «Мессианском квадрате» — это межконфессиональный диалог. А в особенности иудео-христианский. Это взгляд на Евангелия с точки зрения еврейской традиции. И, наоборот, вопрос, как в еврейских источниках отразилось появление первых христианских общин. Почему Талмуд ни словом не упоминает о Кумранских рукописях и о Учителе праведности? Как в Талмуде упоминаются ноцрим (христиане)?

Христианин, читающий Евангелия, имеет один экзегетический дефект. Он понятия не имеет, в чем же суть той традиции, «не нарушить» которую, «а исполнить» пришел Иисус. Если смотреть на его личность и на все евангельские события глазами человека, знающего еврейскую традицию, выясняется, что конфликт между Иисусом и евреями сильно преувеличен. Вот, что написано в романе:

«Тора — временный закон, который Иисус демонстративно нарушал. Иисус исцелял в субботу, не омывал рук...» «Нет препятствий к тому, чтобы исцелять в субботу. Он не нарушал заповеди — он лишь молился (что предписано). А обычай омовения рук перед будничной трапезой в качестве закона утвердился уже после разрушения Храма. Да и как ищущий Б-га еврей может не соблюдать Тору? Это нонсенс».

«Раскручивание текста на максимально большое число версий в диковинку христианской традиции», — говорит автор. Тем не менее «Мессианский квадрат» подкидывает христианству еще одну свою версию. Адаптирует ли оно ее или отмахнется, сочтет ересью? Несколько дней назад я была на встрече, в которой принимали участие представители РПЦ. Один из них сказал вдруг: «Только побывав в Израиле и отметив еврейский Песах, я смог по-настоящему понять христианскую Пасху».

Вспоминается Лев Семенович Выготский: «Тот, кто не выучил хотя бы одного иностранного языка — не знает и своего собственного».

Юлия Меламед

 

Отрывок из книги.



Перекресток Адам. Тремпиада.

1989

Все началось именно там и тогда -- в канун нового 5750 года, на перекрестке Адам в Иорданской долине, куда меня вместе со случайной попутчицей забросил тремп1.

Автобусы здесь не останавливались. Место было безлюдное. За какими-то садами и посевами виднелось небольшое арабское село.

Уже чувствовалась осень. Изнуряющая жара ушла. Я огляделся, пытаясь рассмотреть мост через Иордан. Судя по его названию – Адам, — это должно было быть как раз то место, где «встали воды», когда сыны Израиля входили в свою землю. Но с дороги ничего толком нельзя было разглядеть.

Попутчица, девочка лет шестнадцати — миниатюрная сефардка, скорее всего йеменка2, большеротая и большеглазая, с круглым кукольным личиком — с любопытством поглядывала на меня. Я на нее старался не смотреть и все же не мог не заметить, какое живописное рванье болталось на ее худеньком тельце: джинсы и майка были определенно с помойки, но особенно меня поразили cандали, они буквально таяли на глазах и держались на ноге исключительно благодаря чуду. «Ну и дрань, -- подумал я. – Вот к чему приводит светское воспитание... Уже до сефардов это дошло…» Я вытащил книгу псалмов и стал читать, предоставив голосовать йеменке-хиппуше. Лучше молоденькой девушки с этим заданием все равно никто не справится.

Машин не было.

Прошло минут двадцать, я уже стал немного беспокоиться и иногда поглядывал на дорогу и на часы... Когда я оторвался от книги в очередной раз, прямо на меня смотрел молодой араб.

Я не понял, откуда и когда он появился... Вынырнул откуда-то сзади. Видимо, пришел из той деревни неподалеку.

Нет, я не испугался, но все же немного занервничал. После того как два года назад началась интифада, то и дело какой-нибудь палестинский патриот бросался с ножом на еврея. Я быстро оценил внешний вид нового персонажа и слегка успокоился, серьезных опасений он не вызывал: без вещей, в облегающих джинсах и в выгоревшей до неопределенного цвета футболке.

Я продолжил чтение, изредка поглядывая на араба, который время от времени голосовал проезжавшим палестинским машинам.

Минут через десять со стороны перекрестка подошел долговязый и лохматый светловолосый парень. Несмотря на потрепанный вид, он вызывал полное доверие: глаза у него были какие-то хорошие — живые, внимательные, трогательные очки с толстыми линзами в крупной роговой оправе сидели на носу кривовато. Точно такие же много лет назад носил мой отец. Парень сбросил со спины внушительного размера рюкзак и молча на него уселся.

Уже через несколько минут он задремал и — внезапно свалился с рюкзака. Отряхнувшись и оглядевшись, парень направился прямо ко мне.

-- Слиха, ата йодеа… -- начал он с чудовищным русским акцентом и запнулся, не зная, что говорить дальше.

-- Вы можете говорить по-русски, -- успокоил его я.

Парень заметно оживился.

-- Я хотел спросить, далеко ли отсюда до «горы Искушения»?

-- Не слышал о такой горе.

-- Это гора, на которой сорок дней постился Иисус Христос и где ему являлся дьявол.

«Да он не еврей», -- подумал я, пристально оглядев собеседника.

-- Я русский, – сказал парень, заметив мой оценивающий взгляд. – Христианин. Евангельский. Как турист сюда приехал. Меня Андрей зовут.

-- Ури, – представился я.

«Турист? Из России? Странно: только приоткрылся „железный занавес“ — и вот человек первым делом направился не в Париж, не в Нью-Йорк, а в Иерусалим! Бывают же такие», – подумал я и снова углубился в чтение.

Мы располагались на тремпиаде в следующем -- шахматном -- порядке: слева от меня, выступив к самой дороге, стоял араб, за ним, прислонясь к металлическому ограждению, располагался я, чуть правее от меня, ближе к дороге, расхаживал Андрей, и опять же у самого ограждения (от которого она периодически отбегала, чтобы помахать проезжавшим машинам) грустила беспризорная йеменка.

Я читал 76-й псалом: «Охватила одурь храбрых сердцем, заснули сном своим, и не нашли рук своих все воины. От окрика Твоего, Бог Йакова, заснули и колесницы, и конь..»

На словах: «колесницы и конь» я явственно услышал шум. Шум все нарастал. Я поднял глаза и увидел, как во сне, мчащуюся красную машину: я видел, как она съезжает на обочину и, не снижая скорость, несется прямо на нас.

И это был не сон.

Я не успел сообразить, что происходит, как машина, скользнув в метре от меня, сбила Андрея — я услышал глухой и мощный удар — и, отбросив его метра на два, пронеслась дальше, выруливая на шоссе.

-- Он же нарочно! – вырвалось у меня. А в следующий миг, сообразив, что на отъезжающей машине были синие палестинские номера, я закричал: -- Это теракт!

-- Это теракт! -- бессмысленно кричал я вслед стремительно удаляющейся машине. Наконец я очнулся и побежал к Андрею, над которым уже склонились йеменка и араб. Тот лежал на земле без сознания: правый бок в крови, ноги как-то нелепо разбросаны.

-- Ты живой? Слышишь меня? -- пыталась докричаться до него йеменка, смачивая лицо Андрея водой из своей бутылки и дрожащими руками ища пульс, — и до меня вдруг дошло, что она говорит по-русски.

Я опешил от неожиданности, но было не до выяснений – Андрей не приходил в себя.

***

Я бросился на дорогу, пытаясь остановить машину. Через три минуты затормозила старая «субару», переполненная пассажирами. Водитель ничем помочь не мог, но пообещал, что вызовет скорую и полицию, как только доберется до ближайшего телефона.

Действительно, уже через 10 минут темно-синий полицейский джип был на месте. Один офицер быстро осмотрел Андрея — он был жив, но все еще не приходил в себя — и изучал теперь место наезда; второй задал мне пару вопросов и сообщил по рации:

-- Наезд. «Мерседес» красного цвета... Движение в сторону Иерихона.

-- Это теракт. Нет никакого сомнения, – сказал я.

-- Не волнуйся, мы все проверим, -- полицейский похлопал меня по плечу и направился к арабу. Я совершенно уже забыл про него и теперь только заметил, что араб вел себя как-то странно. Он был явно растерян, все время как-то ерзал, зачем-то отряхивался, вытаскивал и убирал бумажник. Теперь я внимательно следил за ним: полицейский изучал его документы — обложка удостоверения личности была оранжевой – араб не был гражданином Израиля.

Еще через пару минут послышалась сирена скорой помощи. Медики уложили Андрея на носилки и внесли в салон скорой.

-- Как он? -- спросил я у медбрата.

-- Серьезных травм не вижу, но плохо, что он до сих пор без сознания. После обследования все будет ясно.

Мы с русской йеменкой тоже залезли в скорую, чтобы не оставлять Андрея, но полицейские пересадили нас к себе:

-- Поедете с нами, мы должны снять показания.

Андрея увезли, и я понятия не имел, чем закончится для него эта история. Но все были возбуждены и не могли сосредоточиться на чем-то одном. Меня в тот момент больше всего волновал сидевший напротив мой попутчик — араб.

Минут через двадцать мы оказались в полицейском участке в Эфраиме.

Араба пригласили в один из кабинетов на первом этаже, и он исчез из моего поля зрения, а нас с девушкой, которую, как выяснилось, звали Сарит, отправили на второй этаж и развели по разным комнатам. Я честно признался, что видел немного, так как читал псалмы.

-- Куда направили пострадавшего? – спросил я, подписав протокол.

Полицейский куда-то позвонил и ответил:

-- Он в иерусалимской больнице «Хар-Хацофим». Если хотите, джип вернет вас на шоссе.

Мы, конечно, хотели, и джип, спустив нас в Иорданскую долину, высадил на перекрестке Пецаэль. Тут обнаружилось, что авария, ожидания и дознания заняли массу времени — было уже полчетвертого. Я немного забеспокоился: до начала Нового года оставалось меньше трех часов.

-- Зря мы не попросили добросить нас до автобусной остановки, – сказал я Сарит. – С тремпами всегда рискуешь… Тебе куда вообще?

-- В Иерусалим. А тебе?

-- Вообще-то я из Маале-Адумим, но еду в Иерусалим, в йешиву. Я Новый год всегда в йешиве встречаю.

-- А родители как к этому относятся?

Я пожал плечами. Что она, за школьника меня принимает?! Родители!..

Но если честно, родители относились к этому без восторга. И даже сильно обижались, что на некоторые праздники и субботы я был не с ними. Это было постоянным предметом наших споров и причиной взаимных обид.

Мои занятия в йешиве, которые начались, когда я и правда был школьником, стоили им немалых нервов. В те редкие субботы, когда я наконец являлся домой, я начинал с того, что отчитывал родителей за радио, которое они включают, а потом переходил к совершенно лишним спорам на тему «иудаизму все это было известно три тысячи лет назад».

-- И теория относительности? – нервно смеялся папа.

-- И теория относительности! -- терпеливо втолковывал я. -- Ты знаешь, что когда Эйнштейн посетил однажды подмандатную Палестину, он встречался с равом Куком, и тот привел ему мидраш, в котором говорится, что время в разных мирах течет с разной скоростью.

-- Сравнил! Теорию Относительности — с каким-то мидрашом! Ты лучше вспомни, какое у вас отношение к женщинам! Ты мне сам объяснил, что свадьбы по субботам не играют по той причине, что свадьба – это торговая сделка. Торговая сделка! -- кричал оскорбленный отец. -- Ты сам говорил, что жена – это собственность мужа? Говорил?

-- А ты мне разве не говорил, что по Локку вообще все сводится к собственности, даже мысли? Если мысли – это собственность, то почему жена не может быть собственностью?

-- Я не могу этого слышать! – страдальчески кричал отец, вскакивая из-за стола. – Эти йешивы просто какие-то машины времени. Берут нормального парня, погружают его в первый век до нашей эры, а потом возвращают в тот же календарный год с совершенно отшибленными мозгами…

Ну, про отшибленные мозги я не комментирую. А в принципе он был не совсем прав. В наших сионистских йешивах культура была в почете. Во всяком случае, наши раввины учили нас не превозноситься над светскими. Но в ту пору я придерживался по этому вопросу собственного мнения.

-- Иногда у меня возникает такое ощущение, что я не с евреем говорю, а с неандертальцем! Разве этого мы хотели, -- рычал отец, ища у мамы поддержки, когда ходили в Москве на пасхальные седеры?

-- Да не заводись ты, -- успокаивала мама. – Юрочка у нас -- увлекающийся, и в голове у него не все сразу укладывается. Потерпи немного, все утрясется...

Острый период моего «проповедничества» в кругу семьи в самом деле длился недолго, но отцу слишком хорошо запомнился, и он продолжал относиться к моей вере с опаской. В последнее время я старался не упускать случая побывать дома и сгладить впечатление от тех резкостей, которые мы наговорили друг другу. Однако Рош-Хашана, как и следующий за ним Йом-Кипур, было принято встречать в стенах йешив. Родные меня, в общем-то, даже и не ждали.

-- Как бы родители к этому не относились, – резюмировал я, -- встречать Новый год принято в йешивах.

Послышался шум приближающейся машины. Сарит выскочила с обочины на дорогу и требовательно замахала тонкой загорелой ручкой. У меня перехватило дыхание, я машинально потянулся к ней, чтобы вернуть обратно, но машина уже промчалась мимо.

-- Ты поосторожнее не могла бы? Забыла, что сегодня было?

-- Это другое дело, там нарочно задавить хотели! Как бы узнать, что там с этим парнем? Потеря сознания — плохой признак, возможно внутреннее кровоизлияние.

-- А ты откуда знаешь?

-- У меня мама врач.

-- Как только до телефона-автомата доберемся, позвоним в больницу.

-- Побыстрей бы уже, – маялась Сарит. -- Ты не знаешь, который час? Как бы нам тут не въехать в праздник… Я однажды вот так же застряла в субботу: автобусы не ходили, часа два прождала тремпа, который довез меня до телефона-автомата, и еще столько же потом ждала, пока за мной отец на машине приехал.

-- Если я попаду в такую переделку, мне придется весь праздник провести на шоссе. А это целых два дня.

Сарит скорчила гримасу и молча уставилась на меня с каким-то брезгливым удивлением.

-- Потрясающий у тебя Бог! -- произнесла она наконец. -- Он предпочитает, чтобы ты умер от обезвоживания, но ни в коем случае не прокатился в праздник на машине?!

-- Ты права. В Иорданской долине два дня без воды — это верная смерть. А значит, мой Бог не только разрешает, но и требует выбираться отсюда любыми средствами.

-- А если бы тут протекал ручей, ты бы остался?

-- Если бы это был просто праздник — не знаю. Может быть, арабским тремпом воспользовался... Но в этом году Новый год совпадает с субботой, а в субботу у меня точно нет никакого выбора. Должен остаться!

Сарит натянуто улыбнулась и, демонстративно развернувшись ко мне спиной, уставилась на дорогу. Видимо, решила, что объясняться далее с психически больным бессмысленно. Мы простояли молча минуты две-три, как вдруг Сарит заговорила снова — и даже с какой-то яростью.

-- За кого ты принимаешь Бога?! Как Он может хотеть, чтобы ты здесь целые сутки сходил с ума? Ты в кого-то не того веришь! Тот Бог, который живет в сердце всех нормальных людей, требует от них любви и милосердия, а то, что ты вытворяешь, — немилосердно, неумно и нелепо!

-- Во-первых, я бы с ума здесь не сходил: я нахожусь на Святой Земле, у меня при себе ТАНАХ и молитвенник. А во-вторых, это только от народов Бог ждет исключительно любви и милосердия. От евреев Он требует еще кое-чего. И тот еврей, который этого не понимает, ничем от нееврея не отличается.

-- Что за чушь! Я еврейка и прекрасно себя и от русских, и от арабов отличаю.

-- И каким же образом?

-- Думаешь, только такие, как ты, ТАНАХ читают? Представь, я тоже туда заглядываю.

-- Молодец, что заглядываешь!

-- Нет, это ты молодец, что заглядываешь!

***

В этот критический момент вдалеке появилась попутка. Отчаянно размахивая руками, только что не крича: «спасите!» — Сарит выскочила на шоссе. Казалось, она уже не столько хотела успеть домой до праздника, сколько мечтала поскорее избавиться от меня.

Машина остановилась, и, заняв единственное свободное место, Сарит, не удостоив меня ни словом и не оглядываясь, умчалась.

-- Сумасшедшая! – пробормотал я.

Через некоторое время повезло и мне -- я поймал «тремп» до центра Иерусалима. «Позвонить папе и позвонить в больницу! Позвонить папе и позвонить в больницу!» -- повторял я. Я все время думал об Андрее. Может быть, и вправду, лучше бы было ему — в Париж?

В йешиву я прибыл за час до праздника и сперва все-таки набрал номер родителей, которые уже беспокоились и даже подумывали, не сообщить ли в полицию о моем исчезновении. У меня еще оставалось время, чтобы выяснить состояние Андрея. В больницу я дозвонился сразу — справочная переключила меня на телефон, по которому никто не отвечал...

Начался Новый год.


1 В Израиле передвижение автостопом — «тремпом» — в порядке вещей. Частные машины практически ничем не отличаются от общественного транспорта — они подбирают пассажиров на остановках и на обочине, «тремпиаде». Проезд бесплатный, но чтобы добраться по нужному маршруту, иногда приходится сменить много попутных машин. Такой способ передвижения особенно распространен на «территориях».

2 Еврейка из йеменской общины.


Все права защищены. Copyright © 2012. Ури Шахар